ОБД «Мемориал»

Книга памяти



История переселения. Этапы

 

Свидетельства очевидца…

Александр Васильевич  Елисеев

Имя Александра Васильевича  Елисеева (1859-1895), врача, путешественника, писателя, члена-сотрудника Императорского Русского географического общества, сегодня почти неизвестно широкому кругу читателей. А в недалеком прошлом его книгами буквально зачитывались, особенно те, кто любил дальние странствия. Весной 1889 г. Министерство внутренних дел предложило А.В. Елисееву сопровождать, в качестве врача, большую партию переселенцев в тысячу с лишним человек, отправлявшихся морем из Одессы во Владивосток.  Плавание  проходило на французском пароходе «Кантон» с французской командой с 25 июня по 9 августа 1889 г. Сохранились воспоминания  Елисеева об этом плавании, в течение которого он выполнял не только обязанности врача, но и всячески помогал переселенцам пережить все тяготы морского путешествия.  У крестьян было много вопросов и А.В. Елисеев  прочитал им лекцию об Амурском крае и Дальнем Востоке, а чтобы скрасить тяготы длительного морского перехода, устроил им праздник с морскими играми и многие переселенцы приняли участие в нем: пели, плясали, играли на гармошке и …читали стихи Пушкина!

Предлагаем  познакомиться  с воспоминаниями А.В. Елисеева об этом плавании, приведенными в книге  Веры Лукницкой «Пусть будет земля. Повесть о путешественнике А.В. Елисееве» (ресурс см. по ссылке: http://modernlib.ru/books/luknickaya_vera/pust_budet_zemlya_povest_o_puteshestvennike/read/)

Из воспоминаний  А.В. Елисеева:
«… В Одессу я прибыл загодя, еще весною, для того, чтобы получить необходимые распоряжения и инструкции и как следует экипироваться и подготовиться к длительному плаванию, которое было намечено на май. Тогда же стали съезжаться и переселенцы. Их оказалось в два раза больше, чем мог взять на борт пароход. Но начальство распорядилось переписывать всех. И как я ни убеждал, ни доказывал, что невозможно будет доставить в целости такое количество людей, с моими доводами не считались. Переселенцы перевозились за казенный счет. А это значило, что, во-первых, никто не считался с условиями перевоза, а, во-вторых, сами люди были так кошмарно нищи, что, стронувшиеся с родных мест, они были готовы на любые жертвы, на любые лишения, только бы найти на земле уголок, где сытно. Надежда - это единственное, что они имели. Надежда на лучшую жизнь, пусть где-то там, в неведомых краях. Потому очереди на переписку были нескончаемыми, круглосуточными, люди волновались, ссорились. Хорошо еще, что "Кантон" задерживался, иначе погрузка превратилась бы в свалку.
      Ну представьте себе толпу недисциплинированных, собранных из разных мест, с разными привычками, с разным укладом жизни людей, незнакомых друг с другом. Они не видели ни красочной одесской весны, ни цветов, не чувствовали запахов моря. С тюками и корзинами, мешками и котомками, с грудными младенцами на руках и постарше - у подолов они производили крайне гнетущее впечатление. Я не знал поначалу, как и подступиться к ним. А "Кантон" все не шел.
      Позже выяснилось, что пароход находился на профилактике в Марселе и сошел со стапелей не вполне отремонтированным. Его дочинивали в Одесском порту. У изнуренных нищенской жизнью и отчаявшихся ожиданием, томящихся людей все чаще и чаще возникали скандалы, драки. Двое мужиков что-то не поделили на пристани. Один выхватил нож. Я подлетел, уложил хулигана нокаутом. Тут же безоговорочно был признан старшим. И как раз, на мое счастье, на рейде появился пароход. Он медленно подходил. Но когда я увидел его ближе, у меня руки так и опустились. "Кантон" был ветхий, небольшой и не вполне оборудованный для пассажиров, тем более для тысячи вместо пятисот. Толпа кинулась к причалу.
      - Как же вы вышли из положения, Александр Васильевич?
      - Мне было приказано грузить всех, - вздохнул Елисеев. - Капитан сначала отказался, но, получив какие-то выгодные обещания от начальства, стал податливее. Пришлось разъяснить людям сложившуюся ситуацию, убедить их, чтобы не бунтовали. 25 июня "Кантон" вышел из Одесского порта.
      - Выходит, людей набили в трюмы, как сельдей в бочки?
      - Именно так. И я узнал, что из Одессы во Владивосток регулярно с 1883 года идут такие вот переполненные пароходы с переселенцами.
      До Суэцкого канала все шло хорошо: ребятишки резвились, люди устраивались, как могли, основательно, знакомились между собой, сдружились; мужики гадали, что такое Дальний Восток и Приморье. Никто из них ничего не знал о тех краях, о том, как сложится их жизнь там. Многие подходили с вопросами: "Водятся ли там звери и птицы, откуда в том краю русские, богато ли живут?" И всякое другое спрашивали. Тогда я решил собрать всех вместе и рассказать им все, что я сам знаю о Дальнем Востоке. Я с удовольствием наблюдал, что самочувствие большинства прекрасное, и отметил, что русские люди легче других переносили зной и качку. Многие даже не снимали тяжелой национальной одежды, оставались в армяках, зипунах, поддевках.
      Скрылся из глаз Порт-Саид, а я, наработавшись за день в порту заготавливал на первые две недели пути продовольствие, - отдыхал, стоя до поздней ночи у борта и любуясь поразительным эффектом электрического свечения нашего парохода, которое озаряло тихие воды узкого канала и мертвую пустыню по обоим берегам его. Проплывали канал медленно, чуть не сутки. У меня было время подумать, как подоходчивее рассказать об Амурском крае, о Дальнем Востоке, обо всем, что интересовало их.
      Утром Елисееву предстояла публичная лекция. Народу на эту лекцию набилось полным-полно. Рассказывать поначалу не давали - засыпали наперебой вопросами. И, оглядев растерянных своих подопечных, подумал Елисеев тогда о русском мужике, который отродясь не бил даже зайца в своей деревне, но приживется на переселении и, перекрестившись, будет бить царя тайги - тигра, а медведя не сочтет и зверем лютым. И никакой манза с ним не потягается ни в силе, ни в ловкости, ни в храбрости. И все вопросы, которые мужика так беспокоят сейчас, сами собой прояснятся, улягутся. И начнет он трудиться до упадка сил на далекой нашей окраине, и составит русским духом своим и русской культурой тот краеугольный камень, на котором будет покоиться великая Россия. В русском оседлом поселении и в будущей сибирской дороге заключается вся задача поддержания русского имени "честно и грозно" на берегах Великого океана. И потому жертвы при таком переселении небесполезны и даже оправданы.
      А жертв за 45 дней этого плавания окажется предостаточно.
      Постепенно крестьяне с доктором сближались. То одному он помог, то другому, ни разу ни в чем не отказал и всегда простым был, обходительным. Переселенцы тоже стали стараться для своего русского доктора, не дрались больше между собой и помогали ему и команде во всем. После лекции Елисеев не откладывая в долгий ящик разбил людей на несколько групп, назначил из молодых сильных мужиков старших и прежде всего приказал переложить в трюме грузы потеснее, чтобы освободить по возможности побольше места для людей. Нашлись надежные, сметливые, они следили за порядком на берегу в местах долгих стоянок и помогали в портах на погрузке. Непривычные жить созерцанием, чтением, лишенные на пароходе стихии физического труда, они охотно принимались за работу, чтобы угодить доктору, которого все более чувствовали другом и помощником в своих делах и бедах.
      - Ваше благородие, а как же вы-то сами на нашем корабле очутились?
      - Как врач, если кто захворает.
      - Как же так? Вы вроде и начальник, и мундир на вас, ваше благородие! Вишь, и лекцию говорили. Не только доктор.
      - Мундир военного врача. А начальником приказали. Пароход-то французский, и команда их. По-русски не понимает. Путь впереди нелегкий. Сорок пять дней плыть. А дел на корабле очень много.
      - Мы со всей радостью для вашего благородия.
      - Это не для меня, это для вас самих нужно.
      - Мы-то тебя, доктор, поначалу, ты уж прости нас, грешных, принимали за барина. А ты, одно слово, - ученый!
      - Все же смилуйся, ваше благородие, вразуми нас, темных: где люди легше живут? В России али там, куда француз нас тащит?
      - Я много где бывал, други мои горемычные, много могу порассказать вам, если вздумаете послушать, но одно все равно всегда и везде одинаково: богатые есть богатые, бедные остаются бедными.
      - А и впрямь, может, чего и порасскажешь на досуге?
      - Досуга у меня здесь уже не будет. И вам немалые испытания придется перенести, но кто осилит - собирайтесь. Я не откажусь.
      - Когда "Кантон" вошел в Красное море, - продолжал свой рассказ Елисеев, - началась нестерпимая жара. В трюмах было невозможно находиться. Рвота, головные боли, понос изнуряли переселенцев. По утрам находили трупы задохнувшихся людей.
      Из пустыни несся обжигающий ветер - самум. Люди мучились, задыхались, умирали. Я тяжко переживал свою беспомощность, но что я мог сделать?! Я работал без отдыха дни и ночи то на испепеляющем солнце, то в нестерпимой духоте помещений. На третий день плавания по Красному морю термометр даже в полночь показывал плюс двадцать восемь градусов по Реомюру. Но труднее всего приходилось детям. Обходя трюмы, я просто впадал в отчаяние. В нижних стояла по щиколотку вода, она гнила, издавала страшное зловоние. Повсюду темнота, грязь, копошившиеся в собственных нечистотах сотни людей. В цистернах вода нагревалась до сорока градусов, а иногда и выше и не могла утолить постоянной мучительной жажды. Дети умирали каждый день.
      "Морские похороны" действовали удручающе даже на самых стойких пассажиров. Приходилось хоронить тайно. Я разрешал присутствие только близким. Для этого печального обряда приспособили одну из кают. Сначала старик переселенец читал над усопшим Евангелие, вслед за этим труп, зашитый в парусину, спускали на доске в иллюминатор. Потом матери вздумали просить читать Евангелие меня. Я отказывался от совсем несовместимой ни с моим положением, ни с моими убеждениями должности "священника", но вмешивались мужики, они наступали, требовали, и я вынужден был совершать этот тяжкий обряд. Потом с глубоким раскаянием я вспоминал об этом.
      Когда вышли в Индийский океан, жара спала, подули влажные, освежающие ветры - муссоны. Люди только вздохнули, и тут началась страшная качка. Она все увеличивалась. Несколько человек понесло вместе с тюфяками. Задержал их край борта, и они только чудом не оказались выброшенными.
      Зато была очень приятна другая роль, - заулыбался рассказчик, и вся компания, напряженно слушавшая, облегченно вздохнула. - Мы усаживались в рубке с французским капитаном и оформляли акты рождения. Я переводил на французский слова: губерния - гавермент, уезд - серкль. Неимоверного труда стоило передавать французскими буквами русские имена. Акты читались звучно и торжественно. Здесь присутствовали, как на празднике, все пассажиры. "Сегодня... такого-то числа в Индийском океане в виду острова Миникой и пэйзана Базиля (крестьянина Василия) и его эпус Люссии (жены Люси) родился фис Грегуар (сын Григорий). Записанные французским буквами волею алфавита превращались Иван - в Жана, Фекла - в Тэклу, Яков - в Жака, Ульяна - в Жюли... И я вовсе терялся, когда надо было написать по-французски: Мытищинская волость, деревня Рябая, крестьянин Сысой Щирбоватый...
      Все засмеялись, а Елисеев помолчал и с грустью добавил:
      - К сожалению, число умерших намного превышало число родившихся...
      ...На горизонте показался Сингапур. Пассажиров, как правило, не выпускали на берег. Но люди слишком изнемогли, и на этот раз, пользуясь властью начальника партии, под свою ответственность я нарушил правило. Переселенцы мои гуляли по странному городу с раскрытыми от удивления ртами. Тропическая растительность, разнообразие национальностей, экзотические животные, необычная архитектура. А вечером собирались группками и делились впечатлениями от увиденного. Я тоже делился впечатлениями, только с бумагой - записывал все увиденное и перечувствованное мною в этом нелегком пути.
      После Сингапура плыть стало немного легче, да и человеческий организм начал приспосабливаться, но утомленность от длительного путешествия и безделье угнетали людей не меньше зноя и качек. И тогда еще один из вечеров Елисеев посвятил пассажирам: рассказывал им о своем путешествии поперек Малой Азии.
      И наконец, чтобы как-то поднять их дух, Елисеев надумал устроить праздник с морскими играми. Среди пассажиров и команды отыскались дарования. Женщины составили славный хор. Парни затеяли пляски. Моряк-итальянец оказался со скрипкой, среди русских нашелся гармонист-самородок. Двое добровольцев использовали железные брусья, удачно имитируя бубны; француз-повар нарядился арлекином, буфетчик сочинил комические куплеты; нашлись и фокусник, и акробат. Праздник получился замечательный. Переселенцы попели, поплясали и под русскую гармошку, и под итальянскую скрипку. Матросы исполнили "Марсельезу" в честь годовщины французской революции. А один деревенский паренек читал стихи Пушкина. И как же его слушали люди!
      9 августа "Кантон" пришвартовался в бухте Золотой Рог.
      Пассажиры выходили на берег растерянные и притихшие. Люди ступали на землю. И не просто на землю, а на свою, на которой им предстояло быть вечно полноправными хозяевами и которая станет родной их детям, их внукам, их правнукам...
      Все молчали под впечатлением услышанного. Елисеев тоже помолчал, потом сказал:
      - Видите, ничего невероятного не было. Но я огорчен, что вынужден прерваться. Получается, что я вас обманул. О тайге не рассказал. Но сегодня с нами дети, им давно пора спать. Я обещаю рассказать об Уссурийском крае в самое ближайшее время, а вам, дорогой Константин Иванович, заранее отдаю на суд свою рукопись "В тайге".
      - Представляю, как вы прощались с вашими подопечными, - воскликнула Наташа.
      - Как всегда, Наташенька, с грустью и надеждой на новые встречи на перекрестках моих дорог... А конкретно: в течение нескольких часов под владивостокским дождем сдавал переселенцев по списку, со всеми формальностями местному начальству. Их грузили на баржи и отвозили в бараки.
      - А потом?
      - Потом? Они ждали, когда их развезут по краю, а я пожил несколько дней во Владивостоке. Город живописно расположен на береговой полосе и уже начал взбираться на зеленые возвышения. "Властитель Востока" оставил самые приятные воспоминания и своими веселыми домиками, и деревянными тротуарами, и земляными улицами с проносившимися по ним парными дрожками, и строительством новых больших домов, и гостеприимством городского начальства, благодаря которому я смог позже предпринять поездку по Южно-Уссурийскому краю».

 



Наверх

pgpb.ru ПКПБ им А.М. Горького 2013-2017